Предыдущая 19 Следующая

Собственно, появившиеся в 1999 году, спустя 21 год после смерти автора, воспоминания Анастаса Микояна «Так было: Мемуары» нельзя считать источником достоверным: в них слишком много несостыковок, несуразиц, неточностей, а порой и откровенной лжи.

Жорес и Рой Медведевы, ставя под сомнение факт «кризиса власти» в начале войны, что в общем-то справедливо, с недоверием относятся и к этому эпизоду, но считают, что, «очевидно, нельзя возлагать на Микояна ответственность за это», что виноваты его родственники, которые не так, мол, прочитали заметки, по которым составлялись ими «Воспоминания» Микояна.

Но ведь историку Г. Куманёву-то рассказывал Анастас Иванович самолично ещё при жизни: «Подъезжаем к сталинской «ближней» даче. Охрана, видя среди нас Берия, сразу же открывает ворота, и мы подъезжаем к дому «хозяина». (Спрашивается, а что – если бы не было Берия, остальных членов Политбюро охрана И. В. Сталина в лицо не знала, не пропустила бы? – Л.Б.). Застали его в малой столовой, сидящим в кресле. Увидев нас, он буквально окаменел. Голова ушла в плечи, в расширенных глазах явный испуг. У меня не было сомнений: он решил, что мы приехали его арестовать. Он вопросительно смотрит на нас и глухо выдавливает из себя: «Зачем пришли»? Вид у него был настороженный, какой-то странный, не менее странным был и заданный им вопрос. Ведь, по сути дела, он сам должен был нас созвать. Молотов от нашего имени сказал, что нужно сконцентрировать власть, чтобы быстро всё решалось, чтобы страну поставить на ноги. Во главе такого органа должен быть Сталин. Сталин посмотрел удивлённо, никаких возражений не высказал. Хорошо, говорит. Тогда Берия сказал, что нужно назначить 5 членов Государственного Комитета Обороны. Вы, товарищ Сталин, будете во главе, затем Молотов, Ворошилов, Маленков и я (Берия).

В тот же самый день было принято постановление о создании ГКО во главе со Сталиным, а 1 июля оно было опубликовано в газетах».

- Здесь обращает на себя внимание сама тональность, подбор слов: тут и «голова, ушедшая в плечи», и «явный испуг» в «расширенных глазах», и «вопросительный взгляд», и «глухо выдавленное из себя: «Зачем пришли?», и «прежнего испуга как не бывало, плечи выпрямились»...

- позволительно спросить: почему, увидев своих ближайших соратников, приехавших к нему, Сталин должен был сильно испугаться и подумать, что его хотят арестовать?

- Жорес и Рой Медведевы замечают: «Молотов всегда известен своим полным подчинением воле Сталина. Его инициатива в создании такого органа власти, как ГКО, маловероятна. Также маловероятно, что Берия мог предложить именно такой список. Концентрация в стране власти в форме подобного органа могла быть лишь инициативой самого Сталина. В стране уже был высший орган власти – Политбюро. Но собирать заседания Политбюро в период войны Сталин не хотел, и эти заседания не проводились. Сталин хотел всё решать самостоятельно. Поэтому в состав ГКО вошли кроме Сталина два члена Политбюро, наиболее послушные, Молотов и Ворошилов... Маленков и Берия были в 1941 году только кандидатами в члены Политбюро. Жданов был в Ленинграде, Хрущёв в Киеве. Калинин был уже стар, и ему оставалось лишь подписание указов. С Микояном, Кагановичем и Андреевым Сталин по каким-то причинам не хотел консультироваться по военным проблемам. ГКО стал на какое-то время новым, сокращённым вариантом Политбюро. ГКО не мешал Сталину принимать решения единолично, но разделял с ним ответственность за их последствия. Такую простую идею не могли придумать Молотов или Берия. Сталин не отказался от руководства страной в первые дни войны. Но он отстранил от этого руководства большую часть своих партийных соратников. В условиях войны партийная коллегиальность ему только мешала»...

Велика ненависть Хрущёва к И.В. Сталину. И пигмей малюет портрет Великана карикатурно и лишь чёрной краской, изображая мрачную картину «кризиса Советской власти» в начале войны, опираясь на россказни «Берии».

Вот как описываются только что проанализированные нами события в главе «Тяжёлое лето 1941 года» хрущёвских «воспоминаний»: «Берия (читай: Микоян – Л.Б.) рассказал следующее: когда началась война, у Сталина собрались члены Политбюро. Не знаю, все или только определённая группа, которая чаще всего собиралась у Сталина. Сталин морально был совершенно подавлен и сделал такое заявление: «Началась война. Она развивается катастрофически. Ленин оставил нам пролетарское Советское государство, а мы его просрали». (Кстати, и эту фразу, которую не Берия, а Микоян приписывает И.В. Сталину, он будто бы произнёс у Наркомата обороны прежде чем уехать на дачу, а не в первый день войны, как утверждал стремившийся перемешать всё на свете Хрущёв – Л.Б.) Буквально так и выразился. «Я, – говорит, – отказываюсь от руководства», – и ушёл. Ушёл, сел в машину и уехал на «ближнюю дачу». «Мы, – рассказывал Берия, (читай: Микоян – Л.Б.) – остались. Что же делать дальше? После того, как Сталин так себя показал, прошло какое-то время, посовещались мы с Молотовым, Кагановичем, Ворошиловым (хотя был ли там Ворошилов, не знаю, потому что в то время он находился в опале у Сталина из-за провала операции против Финляндии). (Где же всё-таки Микоян? – Л.Б.) Посовещались и решили поехать к Сталину, чтобы вернуть его к деятельности, использовать его имя и способности для организации обороны страны. Когда мы приехали к нему на дачу, то я (рассказывает Берия) (читай:Микоян – Л.Б.) по его лицу увидел, что Сталин очень испугался. Полагаю, Сталин подумал, не приехали ли мы арестовать его за то, что он отказался от своей роли и ничего не предпринимает для организации отпора немецкому нашествию? Тут мы стали его убеждать, что у нас огромная страна, что мы имеем возможность организоваться, мобилизовать промышленность и людей, призвать их к борьбе, одним словом, сделать всё, чтобы поднять народ против Гитлера. Сталин тут вроде бы немного пришёл в себя. Распределили мы, кто за что возьмётся по организации обороны, военной промышленности и прочего».

Вторую версию этого «события», рассказанную тем же автором через сотню страниц я приводить не буду, поскольку она слово в слово повторяет первую, отмечу лишь некоторые расхождения. Говоря о том «визите» «некоторых членов Политбюро» на Ближнюю дачу, автор вдруг заявляет: «Сейчас не помню, кто туда поехал кроме Берии, но он был не один... (чтобы вспомнить, надо было лишь только перечитать свой собственный текст «воспоминаний». Ну и заврался бесценный наш Никита Сергеевич – Л.Б.) Сталин согласился, вернулся в Кремль и опять приступил к работе, потом выступил по радио... Но ещё долгое время он не подписывал сам никаких директив. На всех верховных документах стояла подпись «Ставка»...(Ну и что? Что ж тут плохого? Или коллективное руководство – тоже плохо? – Л. Б.)

Источником порочащих И.В. Сталина россказней для Хрущёва послужил вовсе не Берия, человек бдительный и профессионально осторожный, который к тому же не стал бы откровенничать с «Микитой» – с какой такой стати, – да и просто, в силу известных обстоятельств, не успел бы это сделать, если б даже захотел, а его другарь Анастас Микоян, который не мог простить выступление И.В. Сталина против него на последнем Пленуме ЦК ВКП(б) 16 октября 1952 года, когда ему пришлось оправдываться, а Сталин его прерывал.

О влиянии Микояна на Хрущёва говорил Ф. Чуеву и В.М.Молотов: «Микоян очень связан с Хрущёвым. Я думаю, что он и настраивал Хрущёва на самые крайние меры». (Молот. С. 439)

Они дружили семьями, и Нина Хрущёва с Ашхен Микоян, так же, как и их мужья, имели возможность общаться и сплетничать довольно часто в неформальной обстановке. Это Микоян, а не Берия рассказывал Хрущёву всевозможные небылицы о Сталине, его поведении и «прострации» в первые дни войны, что подтверждается тем фактом, что небылицы Микояна проходят в «мемуарах» Хрущёва под кодовым названием «рассказы Берии», о Микояне же в связи с этим Хрущёв усиленно избегает (Приём умолчания сослужил Хрущёву на сей раз плохую службу – Л.Б.)

В своих «воспоминаниях» Хрущёв продолжает безудержно клеветать на вождя, и с ещё большим остервенением, чем на ХХ съезде: «Во время войны, он безусловно был тронут. Мне кажется, что у него психика была как-то нарушена, потому что раньше Сталин вёл себя довольно строго и держался, как положено держаться человеку, занимающему такой высокий пост». Хр. Т.2. С.149.

Великий путаник, Хрущёв «подзабыл», что И.В. Сталин занимал во время войны не один, а целых пять высокоответственных постов, с которыми справлялся достойно, и доказательством тому, что это так – победа советского оружия в этой кровопролитнейшей войне. Это – во-первых.

А, во-вторых, человек «в своём уме» никогда бы не стал говорить в таких оскорбительных выражениях, какие Хрущёв позволяет себе употреблять по отношению к И.В. Сталину. Просто это недостойно главы великого государства, который волею случая (помощь Жукова в 1953 и 1957 годах – Л.Б.) оказался на вершине власти...

Теперь, зная чуть ли не поминутно, чем занимался И.В Сталин в начальный период войны, благодаря открывшимся в июне 1990 года документам, мы сможем безошибочно определить, кто врал беззастенчиво, а кто говорил правду о И.В. Сталине в своих «воспоминаниях», вовсе не предполагая даже, что истина когда-нибудь всплывёт на поверхность.

После 1956 года, как отмечают в книге «Неизвестный Сталин» братья Рой и Жорес Медведевы, эту историю мнимого «отказа Сталина от руководства» в первые дни войны повторяло немалое число даже достаточно серьёзных авторов, со ссылкой на Хрущёва. (К примеру, советский полпред И. Майский так из жизни и ушёл с хрущёвской ложью. В своих «Воспоминаниях советского посла» (М.1965. С. 407) этот дипломат писал: «Тогда мне ещё не было известно, что в момент нападения немцев Сталин заперся, никого не принимал и никак не участвовал в решении государственных дел». (...)

Смехотворно звучит миф о «визите некоторых членов Политбюро» у Э. Радзинского, который воспроизводит картинку хрущёвской брехни в интерпретации Чадаева, который сам не присутствовал в то время, когда Молотов и другие члены Политбюро якобы говорили Сталину: «Мы просим вас, товарищ Сталин, вернуться к делам, со своей стороны мы будем активно помогать вам», но передаёт её со слов Булганина, который также не мог ни под каким видом присутствовать при этом и вероятно слушал «рассказ Берии – Микояна», сидя за чашкой чаю за столом Ашхен Микоян. (Булганин стал членом Политбюро только семь лет спустя, в 1948 году. К сожалению, Радзинского (и управделами Совнаркома Чадаева) Булганин опровергнуть не мог, так как умер задолго до появления его книги «Сталин» – Л.Б.).

Впрочем, Чадаев врал не только Радзинскому, он врал и Куманёву, утверждая, например, что, когда Поскрёбышев срочно вызвал его сделать протокольную запись 25 июня (по свидетельству братьев Медведевых, в кабинете Сталина ни стенографирования, ни протокольных записей дискуссий не велось – известны только резолюции и постановления. А. Хрулёв [источник достоверный – Л.Б.] рассказывал Г. Куманёву: «На заседаниях не было никаких стенограмм, никаких протоколов, никаких технических работников. Правда, позднее Сталин дал указания управделами СНК Я.Е. Чадаеву кое-что записывать и стал приглашать его на заседания» – Л.Б.), то кроме Сталина, он застал Тимошенко и Ватутина, который уже заканчивал свой доклад (какой, спрашивается, смысл вести протоколирование в этом случае? – Л.Б.). Судя по опубликованным «Тетрадям», 25 июня Тимошенко и Ватутин были дважды на приёме у И.В. Сталина – в ночь на 25 и вечером 25-го июня и оба раза в кабинете они не были одни: ночью там были Берия, Кузнецов, Микоян, Мехлис, Молотов и Щербаков, а вечером того же дня – Чадаев мог бы застать там Молотова, Ворошилова, Малышева, Берия, Вознесенского, Кузнецова, Мехлиса...

Ещё до того, как были опубликованы «Тетради», Чадаев, пользуясь тем, что его персоной заинтересовались историки, вообразил, что может обмануть саму Историю, и стал (наряду с объективными рассказами) придумывать байки (чтобы оправдать версию Хрущёва – Л.Б.) о том, как он разыскивал И.В. Сталина, и, надо сказать, делал это весьма с большой фантазией, с «чувством, толком, расстановкой», с подробностями, рисуя не то, «как было», а «как могло быть»: «Во второй половине дня 27 июня я зашёл к Поскрёбышеву... Позвонил правительственный телефон, Поскрёбышев ответил: «Товарища Сталина нет, и не знаю, когда он будет». – «Позвонить, что ли, на дачу?» – спросил вошедший заместитель наркома обороны Лев Мехлис. – «Позвоните», – сказал Поскрёбышев. Мехлис привычно набрал по вертушке номер Ближней дачи и ждал полминуты. Но никто не ответил. «Непонятно», – сказал Поскрёбышев. – «Может быть, выехал сюда, но тогда мне позвонили бы из охраны. Подождали ещё несколько минут. Поняв, что ждать не стоит, пошли к Молотову. В это время позвонил телефон, и Молотов кому-то ответил, что не знает, будет ли Сталин в Кремле...

На следующий день (28 июня – Л.Б.) я пришёл в приёмную Сталина. Но Сталин не приехал. У всех было недоумение – что случилось?

На другой день (29 июня – Л. Б.) я опять отправился в приёмную подписывать бумагу. И Поскрёбышев мне сказал сразу и определённо: «Товарища Сталина нет и едва ли будет». – «Может быть, он выехал на фронт?» – «Ну что ж ты меня терзаешь! Сказал: нет и не будет...».

Убедительно? Даже очень. Если человеку, который работал рядом со Сталиным не верить, то кому же можно верить. Но Чадаев оказался предателем, тщеславие в нём победило совесть.

Когда Чадаев лгал, он в даже не мог предполагать, что когда-нибудь будут опубликованы «Тетради регистрации посетителей кабинета И.В. Сталина в Кремле», которые покажут, что вышеописанный эпизод – такая же фикция, как и передача «со слов Булганина» о событиях, в которых тот не принимал ну ни малейшего участия..

Итак, бумажка, с которой носился управделами Яков Чадаев, как мы понимаем, так и не была подписана Сталиным, поскольку он не мог найти вождя ни 27, ни 28. ни 29-го июня. Между тем, как бесстрастно свидетельствуют «Тетради», как раз 27-го И.В. Сталин провёл наибольшее количество заседаний и совещаний, принял 30 человек. 28-го (а это была суббота) И.В. Сталин принял в своём кабинете 21 государственного деятеля.

В воскресенье (29-го) И.В. Сталин не вёл приёма, но встречался в Кремле с Молотовым, Маленковым, Берия и Микояном, который и вспоминал об этом.

Зачем же было врать Чадаеву? Как же так – зачем? Эту болезнь мы знаем, описана она ещё бессмертным Гоголем – хлестаковщина! Ну кто бы вспомнил незначительную фигуру управделами Чадаева, которого «Большой энциклопедический словарь» издания 1998 года не посчитал нужным поместить на свои страницы, а как приспешника Хрущёва, вот ведь вспоминают же! Да ещё ссылаются историки, как на достоверный источник и безусловный авторитет! И не мог никак Чадаев подвести своего кумира Хрущёва и сказать правду о тех днях. Как это сделали, в конечном счёте, все военачальники Великой Отечественной...

Мифический кризис власти, связанный с якобы неожиданным отказом Сталина от руководства страной и армией, нашёл отражение и в художественной литературе о войне. Достаточно назвать книгу «Живые и мёртвые» К. Симонова, где крупный советский писатель, неоднократно встречавшийся с И.В. Сталиным, поверив в «басни Хрущёва», вскоре после ХХ съезда поспешил признать «вину» вождя: «Сталин несёт ответственность не просто за тот факт, что он с непостижимым упорством не желал считаться с важнейшими донесениями разведчиков. Главная его вина перед страной в том, что он создал гибельную атмосферу, когда десятки вполне компетентных людей, располагавших неопровержимыми документальными данными, не располагали возможностью доказать главе государства масштаб опасности и не располагали правами для того, чтобы принять достаточные меры к её предотвращению». (Симонов.Жим с296)

Достаточно эту кажущуюся вполне убедительной фразу прочесть, вооружившись историческими фактами, как от её «убедительности» не останется и следа:

- тот же Константин Симонов в другой книге – «Глазами человека моего поколения» приводит слова маршала А.Василевского о причинах «непостижимого упорства» Сталина: «Он (Сталин – Л.Б.) считал, что немцы могут воспользоваться любыми сведениями о приведении наших войск в боевую готовность для того, чтобы начать войну. А в то, что они могут начать войну без всяких поводов с нашей стороны, при наличии пакта (о ненападении – Л.Б.), до самого конца не верил».

- недоверие И.В. Сталина к донесениям разведки объясняет В.М. Молотов: «Когда я был Предсовнаркома, у меня полдня ежедневно уходило на чтение донесений разведки. Чего там только не было, какие только сроки не назывались! И если бы мы поддались, война могла бы начаться гораздо раньше. Слишком открыто так, чтобы немецкая разведка явно увидела, что мы планируем большие, серьёзные меры, проводить подготовку было невозможно... Мы делали всё, чтобы оттянуть войну. И нам это удалось – на год и десять месяцев... Провели очень много мер, но всё же недостаточно. Не успели много доделать... Хотелось бы, конечно, больше. Сталин ещё перед войной считал, что только к 1943 году мы сможем встретить немца на равных». Чуев в кн.Емел С.195 Так, между прочим, и получилось. Но и Гитлер это тоже понимал. Поэтому и стремился к молниеносной победе уже в 1941 году.

- о каких таких «компетентных людях, которые не располагали возможностью доказать главе государства масштаб опасности» говорил Симонов? Мог ли он их назвать поимённо? Вряд ли. Потому что самым компетентным человеком, к которому в то время стекалась вся информация особой важности, был сам И.В. Сталин, и только он мог решить, кому и сколько следует знать. И Сталину не надо было что-то «доказывать», тем более масштаб опасности со стороны такого государства, как гитлеровская Германия. Впрочем, одного такого «компетентного» деятеля мы знаем. Это тот самый человек, которому поверил даже такой многоопытный человек, как К.Симонов. Конечно же, это Хрущёв;

- предотвратить гитлеровское вторжение в Советский Союз не смогли бы не только десятки, но и сотни, и даже сотни тысяч «вполне компетентных людей», поскольку, по свидетельству немецкого историка У. Ширера, вероломный Гитлер через Риббентропа дал письменное указание послу Германии в СССР Шуленбургу обвинить Советское правительство в том, что оно якобы «разорвало свои договоры с Германией и якобы собирается напасть на неё с тыла. В связи с этим фюрер приказал германским вооружённым силам противодействовать этой угрозе всеми имеющимися в их распоряжении средствами».

«Ни в какое обсуждение этого сообщения не вступать!» – предупреждал Шуленбурга Риббентроп (...).

Гарун бежал быстрее лани…

Зададимся вопросом: какие мотивы могли быть у скрытого троцкиста Хрущёва для столь глубокой ненависти к И.В. Сталину, которую он пронёс до могилы? Один такой мотив мы исследовали: это месть за сына. Но только ли это? Выстраивая документальную историю взаимоотношений этих двух людей – Великана и пигмея, мы можем найти немало моментов, которые покажут нам, что история с сыном была отнюдь не единственной причиной глубокого антагонизма Хрущёва к И.В. Сталину, в то время как И.В. Сталин прощал «Миките» многое...

Вот, к примеру, что пишет Хрущёву И.В.Сталин в начале войны, когда, по версии первого, он был «растерян» и «потерян»:

Документ №1.

Телеграмма И.В. Сталина секретарю ЦК КП (б) Украины Н.С. Хрущёву.

«10 июля 1941 г. 14:00

Киев, Хрущёву

Ваши предложения об уничтожении всего имущества противоречат установкам, данным в речи т. Сталина (произнесена по радио 3.07.41 – Л.Б.), где об уничтожении всего ценного имущества говорилось в связи с вынужденным отходом частей Красной Армии. Ваши же предложения имеют в виду немедленное уничтожение всего ценного имущества, хлеба и скота в зоне 100 – 150 км от противника, независимо от состояния фронта.

Такое мероприятие может деморализовать население, вызвать недовольство Советской властью, расстроить тыл Красной Армии и создать,

(Вестник Архива Президента РФ. 1995. №2. С.113).

Документ №2

Телеграмма Государственного Комитета Обороны

«11 июля 1941 г. Киев, т. Хрущёву

Получены достоверные сведения, что вы все, от командующего Юго-Западным фронтом до членов Военного Совета, настроены панически и намерены произвести отвод войск на левый берег Днепра.

Предупреждаю вас, что если вы сделаете хоть один шаг в сторону отвода войск на левый берег Днепра, не будете до последней возможности защищать районы УРов (укрепрайонов- Л.Б.) на правом берегу Днепра, вас всех постигнет жестокая кара как трусов и дезертиров.

Председатель Государственного Комитета Обороны И. Сталин»

(Известия ЦК КПСС.-1990.-№7 с. 209)

В этом же источнике, на той же странице содержится ответная телеграмма от 12 июля 1941 г., где Хрущёв и Кирпонос (тогдашний командующий Юго-Западным фронтом) оправдываются и в заключение пишут: «Заверяем Вас, товарищ Сталин, что поставленная Вами задача будет выполнена».

Задача эта выполнена не была! Кирпонос застрелился (а не «погиб на фронте», как беззастенчиво лгал Хрущев делегатам коммунистического съезда), а вот у самого Никиты Сергеевича, похоже, «курок не сработал». Спасая свою шкуру, он улетел в Москву…

Вот как описывает Хрущёв в «мемуарах» своё первое бегство в Москву после сдачи Киева: «Я ничего не смог добавить к тому, что уже было известно Сталину, правительству, Генеральному штабу (о падении Киева! – Л.Б.). Когда я приехал, мне сказали, что Сталин – в командном пункте Ставки на станции метрополитена возле Кировских ворот. Пришёл я туда. Там стояла кушетка. Сталин сидел один на кушетке. Я подошёл, поздоровался. Он был совершенно неузнаваем. Таким выглядел апатичным, вялым. А глаза у него были, я бы сказал, жалкие какие-то, просящие»… (Конечно, Никита Сергеевич не поинтересовался, сколько до этого И.В. Сталин провёл бессонных дней и ночей и вообще ему бы узнать, каково самочувствие вождя было на тот момент – Л.Б.)

Ровно через десять месяцев он поведёт себя так же трусливо в заваленной им Харьковской операции. В воспоминаниях А. Рыбина «Рядом со Сталиным» есть такие строки: «А разве мог Хрущёв забыть унижения, испытанные после бегства из-под Харькова, где он, член Военного совета Юго-Западного направления, бросил окружённые немцами войска и улетел в Москву. Еле-еле при помощи своих дружков отвертелся от суда Военного трибунала и целых полгода не показывался на глаза Сталину».

Итак, Хрущёв, опасаясь гнева И.В. Сталина, рассчитывал на самое худшее. Однако под счастливой звездой родился «наш Микита»: всё обошлось и на этот раз. Тем не менее, и Киевскую, и Харьковскую катастрофу Хрущёв без зазрения совести спишет на ХХ съезде на И.В. Сталина.

Харьковская трагедия

Человек, стремившийся всегда себя обелить, собственную вину свалить на другого, внушить кому угодно, что белое – это чёрное, большой выдумщик и опасный болтун, обладавший даром хаотической импровизации, человек совершенно непредсказуемый, чья государственная деятельность носила характер явного политического авантюризма, – таков психологический портрет одного из главных виновников провала Харьковской операции в мае 1942 года – Никиты Хрущёва. Другие виновники этой трагедии – С. Тимошенко и И.Баграмян. Именно эти трое предложили начать Барвенковско-Харьковскую операцию ещё в начале апреля 1942 года. Целью её было – разгромить группировку противника силами и средствами Юго-Западного направления, овладеть Харьковом и создать предпосылки для освобождения Донбасса. (Цель благая, но расчёта никакого: сплошная авантюра!)

Начальник Генерального штаба Б.М. Шапошников предвидел рискованность развития наступления из оперативного «мешка», каким являлся Барвенковский выступ, для наших войск и предложил воздержаться от его проведения. Но командование Юго-Западного направления (Тимошенко, Хрущёв, Баграмян) продолжало настаивать и заверило Верховного Главнокомандующего И.В. Сталина в полном успехе предстоящей операции.

И поначалу успех, действительно, сопутствовал Красной Армии. Утром 12 мая наши войска перешли в наступление, опередив на пять суток противника. За три дня советские войска продвинулись в районе Волчанска до 25 километров, а юго-восточнее Харькова – на 50 километров.

Но тут произошла преступная оплошность Хрущёва, Баграмяна и Тимошенко. Вместо того, чтобы воспользоваться выгодными условиями для окружения вражеской группировки немедленно, они, посовещавшись, решили подождать более благоприятной обстановки. И, приняв такое решение, они весь день 16 мая бездействовали, и только 17-го решились, наконец, ввести в сражение танковые корпуса. Но момент был безнадёжно упущен. Немцы не пренебрегли их бездействием и закрепились на тыловом рубеже, а в результате – подвижным соединениям Красной Армии пришлось преодолевать заранее подготовленную гитлеровцами оборону. Более того: 17-го мая ударная группировка Клейста смогла перейти в контрнаступление. Вот этого никто на ожидал, и менее всего – «Аника-воин» – Никита Хрущёв.

А спустя четырнадцать лет после этих событий, на ХХ съезде, Хрущёв подаст эту историю в совершенно непотребном, до неузнаваемости искажённом виде. Он скажет: «Именно Сталин в 1942 году предложил окружить Харьков, сосредоточив там большие силы Советской Армии, а когда командование Юго-Западного направления попросило Сталина отменить неправильный приказ по этой операции, так как окружёнными окажутся не немцы, а сами советские войска, он не согласился».

И далее: «Когда я позвонил ему, он даже не захотел, находясь в нескольких шагах от телефона, поднять трубку, а ответил через Маленкова, что надо операцию по окружению Харькова провести так, как он ранее приказал».

Предыдущая 19 Следующая